Клинический случай - Страница 27


К оглавлению

27

Дженет робко спрашивает:

– А как выглядел Джимми?

Доктор Сойер беспомощно покашливает. Он опускает палец, которым до этого потрясал, словно проповедник с кафедры.

– Я хочу сказать, вы видели синяки? Какие-нибудь… вы понимаете… Джек, как это называется?

– Следы насилия?

– Ага. Какие-нибудь следы насилия?

– Нет, – отвечает доктор. – Ни цагапины, мадам, уж повегьте моему слову. Ваш бгат утонул. Не было смысла его гезать – бог ты мой, не было никакой надобности во вскгытии.

– И вы не заметили ничего необычного? – переспрашиваю я. – Вы хотя бы водолазный костюм с него сняли?

Доктор Сойер щурится, чтобы собраться с мыслями, и шевелит пятнистыми губами, как корова. А затем радостно восклицает:

– О да! Тепегь я знаю, к чему вы клоните! Татуиговка! Татуиговка со змеей! О боже-боже, я никогда ганьше такой не видел! За все восемьдесят семь лет! О, мой бог!

Доктор смеется так, что начинает хрипеть. Дженет не выдерживает и тоже принимается хохотать. Аза ней и я. Просто чудесный старик.

– Эта татуиговка, боже мой! Это пгосто пгоизведение искусства, – говорит доктор Сойер. – И скажу вам пгавду, я гад, что ее не испогтил. Не хотел ее тгогать. Если позволите, кто была та кгасивая леди со змеей?

– Какая-то стриптизерша, подружка Джимми, – отвечает Дженет, хихикнув при воспоминании. – На самом деле у нее был кошмарный прикус.

– Это не стгашно. То же самое говогят о Моне Лизе.

Доктор сердечно провожает нас до двери, и тут я вспоминаю, что у меня есть к нему еще один вопрос.

– Спгашивайте, сэг.

– Я просто хотел узнать: вы когда-нибудь занимались судебной медициной?

– Газумеется, сэг. – Он склоняет старую голову и смотрит на меня, как древняя черепаха. – Я габотал патологоанатомом пгямо здесь, в Нью-Пговиденс. В Нассау. Годы, годы пгактики…

– Когда это было?

– В тысяча девятьсот… э-э-э, дайте-ка подумать. Согок втогом, кажется.

– 1942?

– И еще некотогое вгемя в 43-м. До того, как я стал габотать гинекологом. – Доктор Сойер сияет. – Я пгинял больше новогожденных, чем любой дгугой вгач в Содгужестве!


Гидроплан опаздывает. Мы с Дженет ждем на потрескавшейся деревянной скамейке в ломаной тени кокосовой пальмы. Дженет дает мне просмотреть полицейский отчет – я надеялся отыскать в нем какие-то слова Клио Рио, которые могут ее выдать, но безуспешно. Багамская полиция не стала усложнять.

Вдруг мне приспичивает спросить Дженет, когда умер ее отец.

– Девять лет назад, – говорит она.

– Сколько ему было?

– Пятьдесят два.

– Надо же! – восклицаю я. Как и Гарри Нильссону.

– Он был еще слишком молод, – добавляет Дженет.

– Это тебя беспокоит?

Она странно смотрит на меня:

– Нет, Джек. Мне просто грустно. Я любила отца.

– Разумеется. Я имел в виду, не заставляет ли это тебя размышлять о твоем… сроке?

Мой вопрос непростительно бестактен, и я понимаю это, едва он срывается с губ. Эта моя навязчивая идея ранит не только мою мать, но и друзей.

Но Дженет, кажется, меня понимает.

– А, это, – говорит она. – Естественно. Умереть молодой и все такое.

– Не просто молодой, – не унимаюсь я, – но в том же самом возрасте, что умер твой отец, или друг, или известная личность, которой ты восхищаешься.

– Типа, судьба, что ли? Только не говори мне, что веришь в судьбу!

– Не в судьбу. В черный юмор. Вот во что я верю.

Дженет присвистывает:

– Ты никогда не думал сменить работу?

– Могу я спросить, что случилось с твоим отцом?

– Он трахался с одной своей студенткой, и неожиданно пришел ее дружок. Это был ее девятнадцатый день рождения. Мой отец выпрыгнул из окна общежития, чтобы смыться, но комната была на шестом этаже. Жаль, что он преподавал английскую литературу, а не физику, – грустно улыбается Дженет. – Вот почему я не очень боюсь испустить дух в пятьдесят два.

– Ясно, – говорю я.

– Я хочу сказать, Джек, судьба – это одно, а человеческая глупость – совсем другое.

10

Полночь.

В старые добрые времена в редакции в это время пахло кофе, сигаретами и несвежей пиццей. Стучали телеграфы, бормотали полицейские рации, и парни, отвечающие за оригинал-макет, рассказывали друг другу пошлые анекдоты.

Но, как и большинство газет, «Юнион-Реджистер» урезала сроки, чтобы сократить расходы, поэтому теперь в редакции редко кого встретишь в этот час. Если разобьется самолет или у мэра обнаружат еще один коронарный тромбоз, пусть сначала наступит день – а мы уж слижем эту информацию у телевизионщиков, с заднего, так сказать, хода.

Сегодня мы заманиваем читателей раздачей призов и купонами на скидку, а вовсе не содержанием. Поэтому мы можем позволить себе расслабиться и перестать суетиться, а наша редакция выглядит не менее шикарно, чем офис страховой компании в центре города, у нас даже ковры земляного цвета. У каждого редактора и журналиста – свой собственный закуток с перегородками из гипсокартона, компьютером и ящиком с картотекой, а еще телефон с наушником. Иногда мне кажется, что мы все торгуем страховыми полисами.

Никто больше не ругается и не кричит – все общаются по электронной почте. В старые добрые времена телефоны в редакции не смолкали, даже после того как номер был сдан в печать. Сегодня же ночью, как, впрочем, и во все остальные ночи в последнее время, здесь стоит давящая тишина, нарушаемая только вялым попискиванием компьютеров (большинство редакторов установили заставку с тропическим аквариумом, журналисты же в массе своей отдали предпочтение межгалактическим войнам).

И все же эти затишья в работе редакции могут быть очень полезны. Эммы нет, значит, никто не будет коршуном кружить надо мной; нет и молодого стажера Эвана, то есть некому изводить меня бесконечными вопросами. Иными словами, могу спокойно заняться сбором фактов. Вызывающие привыкание новые технологии позволяют человеку, сидя за столом, просматривать налоговые ведомости, отслеживать сделки с недвижимостью, наблюдать за ходом судебных процессов, проверять наличие судимостей и сверять данные о выданных водительских правах, свидетельствах о браке и разводе, а также читать свежие газеты, медицинские журналы, биржевые сводки, отчеты корпораций… – бездонная утроба Интернета.

27